Валерий Кичин: Люди ценят в искусстве не зеркальное отражение улицы
Без мата непоправимо страдает правда жизни - логически следует из письма, подписанного Федором Бондарчуком, Никитой Михалковым, Кареном Шахназаровым, Олегом Табаковым и Владимиром Хотиненко.
Напомним, что согласно вступившему в силу закону прокатные удостоверения более не выдаются фильмам, где слух зрителей услаждает обсценная лексика. После чего деятели искусств стали протестовать столь энергично, словно вся русская литература, русский театр и русское кино внезапно насильственно лишились всех средств художественной выразительности разом. Руководитель Гоголь-центра Кирилл Серебренников даже заявил ТАСС, что запрет на мат антинароден, ибо в России матерились всегда.
Но он почему-то не упомянул о том, что в русской литературе не матерились никогда. И даже сочинив по случаю матерные стихи, наши классики не претендовали на их публикацию - писали "для внутреннего употребления". В жизни человека вообще много такого, о чем не принято говорить вслух, что не принято считать предметом общественного внимания и элементом художественного творчества. На протяжении многих десятилетий все понимали, что в кино и театр люди ходят не для того, чтобы еще раз насладиться сленгом подворотни, и что искусство - не зеркальное отражение нашего быта.
Фильмы Никиты Михалкова ничуть не потеряли оттого, что героиня Гурченко в "Пяти вечерах" не изъясняется матом. Воздерживается от него и героиня Мордюковой в "Родне" - и это не нанесло ущерб ни ее колоритности, ни правдивости, ни "народности". Даже в самых крутых батальных эпизодах "Утомленных солнцем" солдаты не матерятся - и никто из зрителей не ощущает это как художественную потерю. И в фильмах Карена Шахназарова мы просто не замечали отсутствия мата, и Владимир Хотиненко явно не шел на художественный компромисс, обходясь в своих картинах без крепких слов. Успешное творчество "подписантов" само по себе служит исчерпывающим доказательством того, что и без мата художник не чувствует себя обделенным - у него есть более сильные средства выразительности.
Как-то странно напоминать элементарное: люди ценят в искусстве вовсе не зеркальное отражение улицы. Ценят то, что называют поэтикой искусства - говор улицы, но претворенный интеллектом, юмором, талантом, стилем автора. Будь иначе - не нужны были бы ни Шекспир, ни Пушкин, ни Лопе де Вега с их виршами: реальный Борис Годунов вряд ли изъяснялся столь высоким штилем. Диалоги Горького всегда отличишь от диалогов Розова или Володина - именно потому, что там нет обезличенной улицы, а есть индивидуальный авторский лирический мир. Он и интересен. Отвоевывая право на мат, искусство немыслимо упрощает свою задачу: зачем нам драматург с его талантом, если есть магнитофон! Искусство начинает тиражировать и легализовать то, от чего жизнь инстинктивно старается уйти. Даже персонажи драмы "На дне" - босяки и воры - не матерились, как им было бы положено по рангу, а совершенно наоборот - рассуждали, что человек звучит гордо. И поколения зрителей были с ними согласны. Даже если это только иллюзия - стоит ли ее разрушать?
Интересно, что авторы письма не просят отменить статью в гражданском кодексе, запрещающую мат в общественных местах и приравнивающую его к хулиганству. И тогда становится совсем неясно, отчего в метро оскорблять матом слух граждан нельзя, а на экране вдруг - можно.
Вероятно, это плохо, что сегодняшняя практика театра и кино вынуждает законодательно ограничивать словарь искусства цивилизованными рамками - художники и сами должны ощущать приемлемые для общества границы, как они это умели на протяжении веков. Но трудолюбивое истребление всех и всяческих табу в искусстве рано или поздно должно было привести к таким ответным мерам. На самом деле нам неплохо бы вернуться к ситуации четвертьвековой давности, когда сквернословие что в кино, что в театре априорно считалось и невозможным и ненужным.
А когда вдруг понадобилось в самом накаленном эпизоде фильма Киры Муратовой "Астенический синдром" - все это приняли спокойно и с пониманием: художественная необходимость. Но он там появился отнюдь не для вящего правдоподобия, на чем настаивает Кирилл Серебрянников. Он там как удар кнута, как эмоциональный взрыв, как ЧП. Сравним это с журчащим бытовым, модным в тусовках матерком, который составляет и плоть и сознание современного фильма "Да и да" - и мы поймем принципиальную разницу между художественно претворенной реальностью и магнитофонной записью. Поймем и мотивы возникновения закона, который, как ни смешно, многие считают едва ли не посягательством на свободу слова.